Печь Садовая

Бабушка Татьяна Владимировна с петроградской девочкой (каюсь: не спросила ни имени, ни фамилии) подружилась. Ходила к ним в гости — ​на ул. Кирпичную, бывш. Дворянскую, в съемную комнату с русской печкой. Там была особая магия: до 1914 года мама «новенькой» считалась дамою крайне хрупкого здоровья. И — ​по заключению врачей — ​в России зимовать не могла.

Поздней осенью эта дама садилась в Одессе на пароход. До апреля оставалась в Александрии Египетской: там было много таких в 1910-х — ​предчахоточных европейцев в шляпах из флорентийской соломки, в пробковых шлемах, в коломянковых пиджаках и батисте.

А весной, аки ласточка, больная возвращалась к мужу и дочери в Петербург.

…К 1925-му муж-адвокат погиб. У тринадцатилетней девочки осталась только мать, дама хрупкого здоровья. Жизнь показала, что зимовать в России, колоть в Тамбове дрова — ​она может.

От путешествий в Египет у нее уцелел чемодан с сущей чушью: бумажные веера, медные браслеты, рекламки товарищества «Меркурий», сфинксы из блеклой ляпис-лазури, клочья шелка. Зимой 1925 года, сидя с двумя девочками у печки, дама открывала этот ларец и тихо рассказывала: серебром холодной зари озаряется небосвод, от Стамбула до Скутари пробирается пароход (Гумилев, кто не помнит)… Айя-София над Босфором, ужин в порту Пирея, желтый щебень Акрополя. Пирамиды и бедуины. Ослики в бубенцах везут груды мандаринов на рынок.

Щелкали мятые замки английского чемодана. Ворохом старых открыток в руки выпадал мир.

— Ты знаешь,  — ​говорила бабушка, подполковник медслужбы Красной армии и ветеран Сталинграда, семьдесят лет спустя,  — ​только той зимой, перебирая веера и программки, примеряя эту чушь, медь, перламутр, бисер, я поверила, что и вправду есть… какие-то еще формы жизни. Египет и Греция, море и пароходы. А не только вьюга в степи, картошка в печи и Тамбов 1920-х.